Я же в таком состоянии, не вытягиваю выход из такого положения и убегаю… в армию, не защитив диплом.
Мне нужен был отдых.
Военкомат говорит: иди защити диплом, закончи образование, ведь всего 20 дней осталось до защиты диплома. А я говорю: забирай в армию, т. к. узнал, что набор идёт в Москву, на стройбат.
Я тут же ориентируюсь: стройбат, буду художником, будет куча свободного времени, это шанс попасть в Москву, это шанс попасть в хоздвор Большого театра и, возможно, каким-то образом зацеплюсь там с одной лишь целью — видеть балеты и рисовать их, рисовать.
Не танцевать — так буду рисовать!!!
А вышло совсем по-другому.
Иначе и не могло быть, и я счастлив, что так вышло.
Всё же я попал в Москву, на стройбат, без диплома, с художественным образованием, лет мне 20, а образование — 8 классов.
В часть, куда я попал, оказался очень строгим, всё по уставу.
Утром лопата, вечером рисовал. Не было времени выбраться в город. Всего 3 дня за 730 дней удалось урвать, и то вечером надо вернуться в часть.
Итого я поговорил с Московским ГИК — всё нормально, но по документам не прохожу.
Вот так всё московское приключение с армией — ничего интересного, за одним исключением.
Я завёл большой дневник, где я должен был написать за или против выбора между двух профессий: написал два слова — танец и рисование.
Лист тетради посередине разделил линией сверху вниз, и на правой части от линии написал слово «ТАНЕЦ», а на левой — «РИСОВАНИЕ».
Думал, до конца армии решу дилемму, что выбрать на будущее как профессию, и для этого убежал, всё бросил, и сейчас я в Москве.
В первый день сел за тетрадью и начал писать за и против, и через 2 часа было решено, что ТАНЕЦ.
Больше я не открывал тетрадь, всё было уже решено. Не обязательно надо было в армию.
Вернулся с армии, защитить в тот год не смог диплом, разучился тому, что долго учился рисовать.
Первым делом начал ходить в танцевальный кружок и устроился грузчиком на тот же завод, которому принадлежит ДК. Мне нужен год, чтобы закончить училище, только на защиту диплома, собрать деньги, чтобы самому учиться и не просить деньги у родителей. Я не собирался их посвящать в это дело. Моё дело было не совсем благородное для наших обычаев, и я знал, на что готовлюсь.
К тому времени в ДК сменился руководитель танцевального, пришёл профессиональный артист, но бездарь-педагог, все бывшие кружковцы не ходили, а мне надо форму держать, чтобы куда-то поступить, чтобы в дальнейшем самому вести такой, но лучше, кружок.
Мне нужна была всего лишь корочка.
И вот в один из таких дней к нему помощника поставили, ранее в городе такого человека не видел никто. Он был артистом балета, видно было по нему, но урок вёл осторожно, давал чуть-чуть, в меру, не было видно, что он ярый педагог, но грамотный.
Для меня это было загадкой. Через некоторое время выяснилось, что он из Кемерово. Он очень грамотно вёл урок, но не все это замечали. Давал материал корректно, но не мог многого, так как мальчишки и девчонки такие слабенькие, и ощущение было, что ходили сюда одноклассники из одной школы ради совместного времяпровождения.
Но только это не мне.
Как-то раз осмелился спросить у него о профессии его, откуда он знает это, каким образом он попал сюда, в Бишкек. Слово за слово… и я о танце… что хочу учиться, что по документам не приняли нигде, и вот, мол, думаю.
Что, говорю, вы посоветуете при моём положении? Через полгода мне надо учиться. Посоветуйте, говорю, какое-нибудь культпросветучилище, чтобы с моим уровнем туда бы смог поступить.
Он, долго не думая, сказал: зачем училище, иди сразу в институт. А я уже забыл было о моих мытарствах по институтам, и тут я снова воспрял. Несколько раз переспросил, гожусь ли я в вуз, всё же надо училище закончить, иначе там материал институтский, более сложный, и не смогу освоить вузовскую информацию, а это нежелательно мне. Мне важно было поэтапно «кушать» знания.
Он мне несколько раз твердил в обратном, настоял даже. Я… была не была, дай, думаю, спрошу: а где гарантия, что я поступлю?!
И, о Боже, он говорит: я гарантирую, что ты поступишь, и сказал три вещи:
Напишу, говорит, письмо к другу, поедешь, говорит, в Кемерово. И почему именно Кемерово — он так ответил: сейчас, говорит, из Москвы уезжают хорошие специалисты за лучшей зарплатой в Сибирь. Не думай, что там периферия, они в Сибири дадут больше пользы тебе, чем в Москве.
Есть, говорит, мой уважаемый человек Шанкин, я ему обязательно напишу письмо, и он без внимания тебя не оставит. И, наконец, мужскому полу легче поступить. Не теряй свои годы в училище.
Он написал письмо, я не читал его, хотя он говорил, чтобы я ознакомился. Мне прочитают это потом сам Шанкин с Федосовым. Они, оказывается, были в общем кругу межуважаемых.
Полгода носил это письмо, готовился, собирал деньги, защитил диплом на отлично, работая грузчиком.
Провожал меня старший брат, посадил на поезд, и я просил, чтобы в ауле, в семье, никто не знал, что я еду учиться на учителя по танцам. Конечно, формулировка моей будущей профессии звучала мерзко на нашем языке. Было грустно.
Это был тот брат, который привёл меня из интерната в художественное училище.
Я всегда был послушным братишкой относительно своих братьев, но не в этот раз.
Я не мог ничего с собой поделать — я ехал в Кемерово.