Большинство сегодняшних зрителей и критиков уверены, что балет продолжает развиваться: на сцене появляются новые формы, усложняются трюки, а хореографы пытаются удивить публику спецэффектами. Однако если отбросить внешнюю мишуру и заглянуть в самую суть процесса, становится очевидно: подлинный канон классического танца завершился больше века назад. Всё, что происходит на современных подмостках после «Лебединого озера» и «Умирающего лебедя» (1907 г.), — это лишь механическое движение по инерции.
Создать нечто принципиально новое, что превзошло бы или хотя бы встало в один ряд с духовной высотой романтического балета XIX века, в наше время попросту невозможно. И дело здесь не в отсутствии талантливых исполнителей, а в самом устройстве нашего времени и в тех разрушительных процессах, которые начались в хореографии ещё в первой половине XX века.
Родоначальники вседозволенности: как рушилась строгость
Утрата сакральной вертикали классического танца не произошла сама по себе — у этого процесса были конкретные авторы, которые открыли двери вседозволенности и заземлили балет, превратив его из духовного служения в демонстрацию телесных страстей.
Истоки этого разрушения лежат ещё в эпохе Серебряного века, а ярчайшим примером стала Ида Рубинштейн. Не обладая глубокой академической балетной школой, но имея колоссальные средства и влияние, она привнесла на сцену культ экзотики, откровенной эротики и эпатажа. То, что раньше в балете было табуировано, ей оказалось «дозволено» благодаря статусу. Именно Рубинштейн и её окружение стали родоначальниками того, что строгость канона начала подменяться личным самовыражением и эксцентрикой.
Логическим продолжением этого пути в XX веке стало творчество Мориса Бежара, и особенно его культовое «Болеро». Бежар окончательно перенёс фокус с метафизического преодоления земной тяжести на физиологию, плотский эротизм и откровенную сексуальность. Танцовщик на столе, окруженный толпой — это уже не устремленность к Богу и не тоска по утерянному Раю. Это триумф земных, горизонтальных инстинктов. Бежар и Рубинштейн выступили главными разрушителями классической строгости: они позволили хореографии спуститься с небес на землю. Всё, что шло после них, — это инерция разрушения, где балет постепенно превращался в коммерческое шоу, индустрию развлечений и эксплуатацию человеческой плоти. В рамках такой приземлённой системы родить шедевр уровня «Жизели» стало физически невозможно.
Миссия сохранения: балет как живой музей
Осознание этой необратимой инерции вовсе не означает, что современный балет не имеет права на существование, а спектакли нужно прекратить. Это глубокое заблуждение. Тот факт, что мы живем в совершенно другое время с принципиально иными цивилизационными задачами, накладывает на современный театр колоссальную, почти священную ответственность.
Если мы не можем создать новое духовное искусство такого масштаба, наша обязанность — стать надежными хранителями прошлого. Классический балет сегодня должен восприниматься как великолепный, живой исторический эталон. Театры обязаны сберечь эти крупицы романтического наследия XIX века в их первозданной чистоте. Это необходимо для того, чтобы у современного человека, уставшего от материального мира и хаоса, оставалось окно, через которое он может прикоснуться к вечности и увидеть, какой высоты может достигать человеческий дух.
Непрекращающийся поиск человеческой души
Несмотря на то, что балет как развивающееся искусство остановился, сама природа человека осталась неизменной. И в этом кроется главный парадокс: даже танцуя по инерции, внутри старых, застывших форм, человек не прекращает свой извечный поиск.
Каждый раз, когда молодой танцовщик или балерина встает к станку и через боль преодолевает сопротивление собственного тела, гравитации и плоти, они совершают личный духовный акт. Этот внутренний поиск — стремление вырваться за пределы земного бытия, найти гармонию и божественное начало — продолжается в каждом искреннем исполнителе. И именно ради этого безмолвного поиска, ради этой неистребимой потребности человеческой души в вечной красоте, классический балет обязан продолжать жить на сцене, оставаясь строгим хранителем великих традиций прошлого.